С. Зенкин о книге Иглтона «Марксизм и литературная критика»

Публикуем отрывок из статьи Сергея Зенкина, известного переводчика и председателя Комиссии по литературе и интеллектуальной культуре Франции при Российской академии наук. В статье идет речь о книге Терри Иглтона «Марксизм и литературная критика», изданной в Свободном марксистском издательстве.

Сходная проблема, хоть и с другой стороны, возникает и в книге Терри Иглтона «Марксизм и литературная критика». Этот первый книжный перевод на русский язык трудов знаменитого английского критика, теоретика и публициста представляет собой краткое популярное введение в проблему. Его издали в виде крохотной, в буквальном смысле «карманной» книжечки с минимальным оформлением (в жанре «прочти и передай товарищу»), а в оригинале он появился в поворотный момент западной интеллектуальной истории — в 1976 г., в пору наступившего отрезвления от восторгов революционного 1968 г. и наметившегося упадка левой идеологии на Западе. Задачей автора стало подвести итоги марксистского интеллектуального проекта в применении к художественной словесности.

Терри Иглтон — просвещенный европейский теоретик, не строящий никаких иллюзий в отношении того догматического марксизма, что был сооружен и еще доживал свой век в СССР. В позднейшем предисловии 2002 г. он прямо заявляет: «Система, погибшая в Советском Союзе, была марксистской только в том смысле, в каком инквизиция была христианской» (с. 4). Да уже и в основном тексте книги 1976 г. он опирается главным образом на западную марксистскую мысль, а из теоретиков, работавших в нашей стране в 1920—1930-е гг., признает разве что двух неортодоксальных авторов — Троцкого и Лукача. Тем не менее, несмотря на эти предосторожности, он не раз попадает в обычные ловушки марксистской теории культуры, известные у нас под неточным (потому что придуманным самими марксистами) названием «вульгарный социологизм».

Разбирается, например, вопрос о «базисе и надстройке». В принципе является достаточно правдоподобным, что материальное производство и его социальная организация оказывают влияние на художественную культуру; может быть, это даже определяющее влияние. Беда, однако, в том, что оно очень сильно опосредовано, для описания этих опосредований нужны специальные промежуточные теории, а они неизбежно выходят за рамки марксистской ортодоксии, не контролируются ею, остаются для нее неотрефлектированными, неявными, а то и вовсе ненаучными предпосылками. Иглтон приводит как пример воздействия базиса на надстройку сцену из романа Джозефа Конрада, характеризующуюся «крайним пессимизмом» (с. 17), и заключает: «Этот пессимизм отражает сильнейший идеологический кризис западной буржуазии, с которой был связан Конрад» (с. 18). Такой вывод грешит даже не упрощением, а эклектизмом — необдуманным соединением разнородных парадигм. Марксистская теория может объяснить логику экономико-политического развития, борьбу и смену классов, но она ничего не сообщает об их коллективной психологии, которая связывалась бы с этим развитием. «Пессимизм», толкуемый как выражение «идеологического кризиса буржуазии», отсылает не к более или менее строгой политэкономии и социологии, а к какой-то зыбкой виталистской психологии (к особого рода идеологии, в данном случае проникающей в метаязык критика-марксиста). Если искать ей философскую концептуализацию, то она найдется не у Маркса, а скорее уж у Ницше: два мыслителя, которые не очень-то легко согласуются между собой.

Или другое рассуждение, восходящее к одному из высказываний самого Карла Маркса. Как известно, его мысли о литературе и искусстве разрозненны, разбросаны по разным текстам, и свести их в логичную систему так и не удалось советским толкователям вроде М.А. Лифшица. Терри Иглтон делает еще одну попытку — и тоже малоудачную. В известном фрагменте «Экономических рукописей 1857—1858 годов» Маркс объясняет непреходящую ценность греческой классики тем, что в ней выразилось «детство» человечества, его «истинная сущность»; а Иглтон комментирует, что «мы находим в древних обществах первоначальный образ “меры” между человеком и Природой, “меры”, которую капиталистическое общество непременно нарушает и которую социалистическое общество должно восстановить…» (с. 24). Опять стоит теоретику-марксисту от экономических и социологических проблем обратиться к эстетическим, как ему приходится вводить чуждые своему методу — прямо скажем, идеалистические — понятия, такие как «истинная сущность» человечества или столь же эссенциальная «Природа» с большой буквы; их-то, пожалуй, и будет связывать отношение «меры», гармонической соразмерности, но только при этом надо забыть о марксизме…

Опыт (уже давний) Терри Иглтона подтверждает, что подобные эклектические смешения неотъемлемо присущи попыткам строить теорию литературы по Марксу — по крайней мере в той мере, в какой эта теория будет теорией отражения. Гораздо убедительнее последние главы книжки, где английский критик начинает, вслед за ведущими западными марксистами XX в., трактовать литературу как механизм искажения, деформации. Изначально такая идея тоже восходит к Марксу, к его теории идеологии, но к художественному творчеству ее начали применять только некоторые теоретики прошедшего столетия — такие как Брехт или Машере. Их эстетические концепции противостоят теориям более традиционных марксистов — Дьёрдя Лукача и его последователя Люсьена Гольдмана, для которых литература более или менее позитивно и целостно отражает (выражает) нечто внеположное ей. Терри Иглтон, наоборот, подчеркивает в ней негативность, деформацию, принципиальную неполноту: «Если такие критики, как Гольдман, находят в произведении центральную структуру, то для Машрэ произведение всегда “де-центрировано”, в нем нет смыслового ядра, а есть только длящийся конфликт и несогласованность смыслов <…>. Задача критика не в том, чтобы заполнять пустоты, его задача — искать принцип конфликта смыслов и показывать, как этот конфликт порождается отношениями между произведением и идеологией» (с. 50). А Брехт, несколькими десятилетиями раньше, ставил поиск таких конфликтных и противоречивых структур как задачу не для критической рефлексии, а для самого художественного творчества: «Вместо целостности, якобы лишенной швов <…> пьеса оказывается прерывистой, разомкнутой, внутренне противоречивой <…> представляет собой не органическое единство, погружающее зрителя в гипноз от начала до конца спектакля, но прерывистое с точки зрения формы действие, нарушающее общепринятые ожидания и вовлекающее зрителя в критическое осмысление диалектических отношений между эпизодами» (с. 82, 83). Литература работает не с «реальной действительностью», а с идеологией, которая, по Марксу, представляет собой принципиально искаженную, лакунарную структуру, не имеющую ничего общего с «органической целостностью»; следовательно, и сама литература должна являть нам такие не-целостные, неорганические структуры, не творить вечные и неподвижные образы, а разыгрывать смысловые конфликты.

Такая динамическая версия марксистской эстетики, основанная на самых плодотворных философских интуициях Маркса, отнюдь не исчерпала своих возможностей, и эта часть написанного Иглтоном популярного очерка сохраняет всю свою ценность для современных читателей — даже и тех, кто скептически оценивает социально-реформаторский проект марксизма. Эта эстетика опирается на опыт «модернизма» и критически относится к «реализму» (для теоретического насаждения которого в нашей стране немало сделал в свое время один из «героев» книги Иглтона — Дьёрдь Лукач); зато и временные рамки ее применимости оказываются связаны по преимуществу с современной эпохой — с расцветом идеологии (в марксистском смысле термина) и с утверждением сознательно не-органического художественного творчества, стремящегося заострять, а не преодолевать конфликты. Таким образом, эта эстетика, как и историческая теория Лотмана, неуниверсальна, «соразмерна» одной лишь эпохе в развитии европейской культуры. Здесь — слепая точка анализа, проведенного английским критиком: автор не соотносит свою теорию литературы с развитием самой литературы, вообще не касается проблем ее эволюции и периодизации. Если что и способно разочаровать в его книге, то даже не столько повторение догматических положений марксистской вульгаты (его еще можно списать на популяризаторские задачи, стоявшие перед автором), сколько этот уход от собственно филологической проблематики, от истории литературы.

Полный текст статьи на сайте Нового литературного обозрения.

Advertisements

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s